страны арктики

Кто такие поморы

Поморы — это название и самоназвание потомков древних русских поселенцев, преимущественно из Новгородской земли, заселявших с 12 по начало 18 вв. территорию юго-западного и юго-восточного побережья Белого моря. Время стирает следы. Все меньше и месте остается памятников старины, рассказывающих о наших могучих предках. В основном, о них сегодня нам напоминают обетные кресты, которых становится все меньше и меньше. Неужели мы так безразличны к своему прошлому, что не хотим сохранить о нем память? Эта статья расскажет Вам об одной экспедиции по северным землям, об оставшихся памятных обетных крестах, об истории и обычаях поморов, некогда живших на берегу Белого моря…

«На пристойном месте, которое у моря блиско и на высоте издалека видно, скласть из камней высокой маяк и на нем утвердить великой деревянной крест… и прежде отъезду вырезать при оном кресте литерами на доске или лучше начертать и смолою вычернить на камне имена судов и командиров, год, месяц и число, когда сие место российскими мореплавателями искано…» — так писал Михаил Васильевич Ломоносов в 1763 году в Примерной инструкции морским командующим офицерам, отправляющимся к отысканию пути на восток Северным океаном.

Русский Север всегда стоял лицом к морю, и русский помор не мыслил себе жизнь без моря. Море накладывало зримый и незримый отпечаток на хозяйственный и бытовой уклад значительной части населения всего региона.
На одной из могил на далеком Шпицбергене над останками неизвестного мореплавателя стоял крест с вырезанной надписью. Вот часть перевода этого текста: «…тот, кто бороздит море, вступает в союз со счастьем, ему принадлежит мир, и он жнет не сея, ибо море есть поле надежды. Надежда и удача — вот две сестры, на счастливое сочетание которых всегда уповал мореплаватель, всякий раз надеясь на хороший попутный ветер, удачный промысел и на возвращение домой на берег. Недаром одна из старинных поморских пословиц утверждала: «Море — наше поле.

Издавна скудость почв понуждала северного крестьянина обратить свои взоры на другое «поле» — море и заняться опасными и нелегкими морскими звериными и рыбными промыслами. И труден и нелегок, а порой и совсем горек был «хлеб» этого голубого поля. А неизведанность пространств арктических морей, начинавшихся нередко прямо у порога родного дома, неудержимо влекла и манила. Но восхищение красотами и силами стихий шло рука об руку с многовековым накоплением практических сведений об этом районе и выработкой наиболее рациональных правил поведения человека в специфических условиях Севера. Сами поморы закрепили свои практические знания, накопленные веками освоения Арктики, во многих документах — знаменитых поморских лоциях, старинном морском уставе новоземельских промышленников, других документах.

Один из таких документов — описание морских промыслов населения Севера, составленное в конце XVIII столетия. Ценность этого исторического источника поистине трудно переоценить — перед нами своеобразная поморская энциклопедия, запечатлевшая на своих страницах уровень хозяйственного освоения одного из труднодоступных районов Восточной Европы.

«Однако главнейшие упражняются в звериных промыслах, в которых равномерно участвуют и все вышеименованных мест жители (то есть жители городов Архангельска, Холмогор, Онеги, Кеми и Колы, отчасти Архангельской, Холмогорской и Кольской округ крестьяне) с тою разницею, что мезенцы промыслы производят единственно на Новой Земле и на мысу, Каниным Носом называемом, а архангельские, онежские, и кем ские, и Кольские жители хотя и промышляют на Новой Земле, но более на островах Шпицберген и в Гренландии, которые у простого народа вообще известны под именем Большого и Малого Груманта» — так документ фиксирует традиционные, сложившиеся за века основные районы арктических морских промыслов. А сложение этих районов — Беломорского, Баренцевского, Новоземельского, — естественно, произошло не сразу, и не одно поколение поморов приложили к этому свои знания, упорство, а нередко им приходилось и голову сложить!

Безусловно, с тех пор немало утекло воды, беспощадное время, а порой и беспощадная деятельность людей уничтожили многие следы промысловой деятельности человека в Арктике. И как на заповедные места смотрим мы с надеждой на отдаленные и мало освоенные в настоящее время микрорегионы Арктики — вдруг там-то и сохранился пока еще мало известный пласт поморской промысловой культуры!

А сохранились ли материальные остатки ранней промысловой деятельности поморов на кромке материкового берега и что вообще могло сохраниться, например, в районе, который был освоен первым, — речь идет о побережье Белого моря от Соловецких островов до Канина полуострова?Начиная с 1982 года экспедиция Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР провела обследования части побережья Кольского полуострова (на Терском берегу и в «горле Белого моря), на Зимнем берегу, на острове Моржовце и Канином полуострове.

Недалеко от устья, на левом берегу реки Варзуги, удалось обнаружить и исследовать несколько могил XII-XIII веков, оставленных местным лопарским населением. Самое важное было то, .что материальная культура племен терской лопи сложилась, судя по находкам, благодаря устойчивым контактам между местным населением и русскими жителями Нижнего Подвинья. Могильник находился в районе, который известен в русских письменных источниках с 60-х годов XIII столетия как «Тре», «Тир», «Тер».

Со временем Терская сторона, очень четко ограниченная еще в средние века контактная зона местного и нижнедвинского русского населения, постепенно превратилась в Варзужскую волость. Западная граница этой волости с XV века фиксируется у реки Умбы, а восточная — по реке Пялице, где в то время и проходил «лопский рубеж»: одной половиной реки владели двиняне, а другой — терские лопари. Не случайно в первой половине XVI века жители Подвинья платили оброк — особый «морской оброк с Терской стороны» — за пользование здесь морскими угодьями! Однако с середины XVI века начинается усиление русского влияния и за прежней границей владений — «лопским рубежом». Причем на первых порах владельцами морских участков-тонь выступают двинские крестьяне, а уже в XVII столетии земли на Пулонгском и Сосновском берегах переходят монастырям.

Интенсивная промысловая деятельность поморов в этих местах продолжается с XV века до настоящего времени. Но осталась некая традиция — традиционные места рыбной ловли — тони, остался старинный обычай оставлять и такие следы своего пребывания, как кресты. Обетные и памятные кресты — своеобразный памятник народной поморской, а по существу крестьянской культуры.

Своеобразие обетных и памятных крестов, являясь по своей форме культовыми сооружениями, оказались самым тесным образом связанными с хозяйственным освоением побережья арктических островов и всего Арктического бассейна. Так поморские кресты стали историческими памятниками поморского мореплавания и ценнейшими историческими «документами», ибо на обетных крестах фиксировалась не только дата его сооружения, но часто и имена тех, кто их сооружал. Эти памятники как бы стоят между нами и давно прошедшими временами и связывают нас; это мост, благодаря которому эти люди становятся нам ближе, они предстают перед нами реальными персонажами событий минувших лет.

Естественно, что до наших дней сохранились (да и то зачастую фрагментарно) обетные кресты довольно позднего времени — главным образом конца XIX-XX века. Однако и эти памятники находятся уже на грани исчезновения, мы рискуем потерять последнее зримое звено традиции ушедших времен. Одной из задач нашей экспедиции было не просто зафиксировать остатки крестов. Важно то, что удалось большинство памятников связать в топографическом отношении с местами старинных становищ и тонь, известных по письменным документам.

Итак, река Пялица — старинный «лопский рубеж»: с левого берега реки начинался наш почти двухсоткилометровый маршрут к далекому Поною вдоль неспокойного и стремительного «горла» Белого моря. Пока идут песчаные берега, сменяющиеся то кочковатой тундрой, выходящей на край берега, то неожиданными выходами холодного серого камня.

Вот Бабья губа. В поморской лоции XVIII века она описана так: «Бабья губа признать : на задней земли бор с седлом, нижней конец пониже, а ни нижной земли о море, с руску сторону, кряж высокой с сопкой, на нем гурьи, внизу на наволоки избы…» Ситуация, описанная в лоции, полностью «легла на местность» : в районе устья реки Бабьей есть две губы — Малая (южная) и Большая (северная), между ними высокий полуостров-кряж.

Северная губа, несомненно, представляет собой наиболее благоприятную гавань для захода и отстоя поморских судов: на протяжении почти 700 метров это вытянутый, почти прямоугольной формы залив с ровными обрывистыми берегами. Вот у наших ног плещутся волны гавани — такой большой, что несколько судов могут свободно разместиться в ее акватории. Но вода убывает, а через несколько часов гавань совершенно обсохла, и мы свободно переходим с наволока на другой берег губы по плотному песчаному грунту с небольшим набросом мелкой гальки вдоль русла впадающего в губу пресноводного ручья.

Все это давало возможность мореходам спокойно входить в гавань, а когда суда «обсыхали» и стояли на дне губы, подпертые вертикальными стойками, производить ремонт, если он требовался. Поэтому не случайно именно на северном берегу Большой губы, у самого входа в нее, были зафиксированы остатки нескольких крестов, обозначавших вход в губу с моря. Удалось зафиксировать остатки только трех крестов, возможно, первоначально их было больше. Но и те, что сохранились, являли собой печальное зрелище — отдельные части, на которых с трудом читались отдельные буквы аббревиатур: ЛМ — лобное место, РБ — раб божий и другие. Особенно заинтересовала нас нижняя часть креста № 1 — здесь можно было разобрать несколько сохранившихся букв от надписи: «… шли на М… Что это? «Шли на Мурман…? Вполне возможно, что здесь отстаивалось промышленное судно, направлявшееся на мурманские рыбные промыслы.

На наволоке, у подножия кряжа, были обмерены остатки двух зимовий. Нет, это не старинный памятник, хотя время заодно с ветрами и непогодами сделало ветхими некогда мощные венцы срубных построек. Зимовья относятся к концу прошлого и началу нынешнего столетия, но, поскольку они входят в комплекс «гавань — кресты — зимовье», то, конечно, тоже заслуживают внимания. Лоция XVIII века отмечала на наволоке промысловые избы, но край террасы, на которой они стояли, постоянно разрушается, и даже место тех стародавних построек сейчас вряд ли сохранилось. Но по традиции вновь и вновь ставили промышленники свое зимовье на наволоке.

Вот как выглядят остатки одного из комплексов зимовья: сооружение состоит из двух частей — избы и небольших сеней. Изба в плане почти квадратная: 3,3х3,6 м, срублена из толстых бревен, диаметр которых около 30 см. Внутри помещения все стенки сильно подтесаны — гладкие, плотно примыкают друг к другу, паз выбран в нижней части ствола. Высокая трава шелестит под ветром у старых бревен. Кажется, что изба сопротивляется разрушению: еще почти на 2 метра сохраняются северная и южная стенки сруба, на южной стене можно определить очертания оконного проема — окно было довольно большим, двери нет, но сохранился порог и дверной проем. Видно, что дверь открывалась наружу. Сени примыкали к избе с восточной стороны, они не только предохраняли вход в избу и берегли избяное тепло, но и могли служить небольшим складским помещением. О покрытии всего комплекса — избы и сеней — можно судить по сохранившимся конструктивным деталям в верхней части избы. Покрытие было прочным и плотным, его бревна выдерживали крышу с плотной засыпкой грунта.

Да, не спешат исчезнуть с лица Земли сооружения, построенные прочно, воздвигнутые с учетом всех особенностей своего географического местоположения. Не потому ли так прочны еще углы избы, срубленные «в лапу», посаженные на мощные, крепкие щипы-нагеля. Да разве изба — это не корабль на суше, а корабль — не дом на море?!

На многих тонях, на которых не одну сотню лет промышляли поморы, остались следы их обетных крестов — ручей Глубокий, Качалово (в лоции XVIII века: «Качалове. Заходить в полводы, в устьи есть середыш, ходят по обе стороны, токмо о нижной наволок лучше, стоят против крестов»), ручьи Гурьеватый, Золотой, река Снежница. На остатках креста в устье ручья Золотого — дата: «1881 год».

Помню, как в сплошной, беспросветный ливень пришли мы на тоню Красные Щелки. Рыбаки, сидящие на тоне, устроили нас на ночь, помогли чем могли. Красные Щелки — так называется современная рыбачья тоня. Вероятно, данный пункт можно отождествить с урочищем Красные Лудки, хорошо известным по лоции XVIII века: «Красные Лудки признать: с руской стороны крутой кряж, а на верхней земли мох рябой, на верхнем наволоке большой гурей… стоят прям крестов». Ручей впадает в море, образуя далеко вдающуюся в море губу длиной почти 300 метров, шириной около 100 метров. Берега губы красновато-розоватого оттенка, какой-то особенный, теплый свет они излучали вечером, при неярких лучах заходящего солнца.

Кресты стоят на верхней, «русской» стороне губы. На самом мысу стоит высокий, почти в четыре метра, крепкий крест довольно хорошей сохранности, сооруженный из аккуратно вытесанных брусьев. Внизу, у основания креста, — наброс камней. Буквы вырезаны неглубоко, но хорошо читаются. Конечно, особый интерес представляет так называемая летопись — надпись, вырезанная в нижней части креста: «Федор Иванович 1915 года Апр. 29 д. работали съ Зимнаго Бер. д. Ручьи Я СГ СФ Ушаков ГВГ». Известно, что жители поселений противоположного берега беломорского «горла» — так называемого Зимнего Берега — часто ходили сюда на промысел. Полностью ответить на все вопросы, связанные с крестом Ушаковых, мы понимали, можно было, только побывав на самом Зимнем Берегу, в деревне Ручьи, но это можно было сделать только позднее.

Метрах в 400 от креста Ушаковых находились еще два обетных креста — один из них, довольно хорошей сохранности, имел высоту более трех метров. Нижняя часть креста — мощный необтесанный комль, основание которого укреплено камнями. Такое впечатление, что крест недавно «реставрировали — прибита вновь малая верхняя крестовина, но поместили ее неправильно — в тот паз, где должна находиться несохранившаяся большая крестовина. Нам повезло — на нижней части креста, где обычно располагается «летопись», была обнаружена вырезанная дата: «1870 года».

По мере нашего продвижения к реке Поной все каменистее и живописнее становился морской берег. В устье ручья Виловатого была зафиксирована целая группа крестов. Поморская лоция XVIII века это место описала так: «Виловата от Лудок 10 верст, здали признать: от Лудок о море перва черневь, а в ней в средине белого мху немного — то губа Пустая, от ней вниз другая черневь — то Виловата, на верхной земле бор невысокой долгой».

Высокие каменистые берега длинной, почти 400 метровой губы могли служить надежной защитой для судов во время непогоды. Два из пяти зафиксированных крестов стояли на «верхнем» берегу губы. Сохранность их различна, на отдельных деталях видны лишь отдельные буквы аббревиатуры. Группа из трех крестов находилась на «нижнем» берегу губы, в ее средней части. Большой интерес представляет текст, вырезанный в нижней части одного из крестов: «1893 июна 9 дня Василий Иванов… Федот Андреев Семенов». Комплекс крестов в губе Виловатой свидетельствует о том, что это место в XIX веке часто посещали поморы-промышленники.

На следующий год, в полевой сезон 1982 года, маршрут Сосновка — Поной мы проделали дважды: до Поноя на рыбацкой лодке, а обратно — своим ходом с детальным обследованием тех пунктов, на которых не удалось побывать в предыдущие годы. Необычайно сильное впечатление оставила Понойская губа, когда наша лодка вошла в мощный каменный коридор — понойский каньон. Здесь уже во всю силу чувствуется северная дикая природа — скалы, камень…

Поселок Поной заброшен не так давно, но брошен людьми наскоро, жители улетали из родного гнезда на небольших рейсовых самолетах, взяв только самое необходимое. Поэтому в домах осталась мебель, перины, громоздкая посуда, книги, даже письма… Люди здесь иногда бывают, вот кто-то сделал своеобразную экспозицию из нескольких десятков самоваров. Почти два десятка оставленных жилых домов, старая церковь, остатки машинного двора и трактор у его ворот — таким предстает поселок. Именно около этого двора находился знаменитый понойский каменный лабиринт — одно из знаменитейших древних сооружений подобного рода, — воздвигнутый более тысячи лет назад, зафиксированный еще в конце прошлого столетия и вот погибший под гусеницами трактора, который стоит тут же, забытый и брошенный, как и все вокруг него…

Середина июля, на солнышке тепло, а на теневых сторонах домов — сугробы. Снег лежит в распадках сопок, на наиболее отвесных участках обрывистого берега, в западинах каньона. Насколько неприступны эти участки, мы поняли уже через несколько дней, когда стали карабкаться по склонам берега, направляясь в обратный путь. В устье Поноя пришлось ждать отлива, чтобы перебраться на остров, на котором, как нам говорили еще в поселке Сосновка, есть крест капитана. Вот стоит обетный крест, но надпись не на нем, а на каменной плите: «Под сим камнем погребено тело раба божьего Александра Никонорова Кочина 18 лет Кольжмской волости, утопшего противу Поною на шняке, застигнотою сильною бурею с 7 на 8 октября ночи 1880 г. … »

А от устья Поноя наш маршрут протянулся по тоням — Толстый нос, Красный мыс, Рвы, Кислоха, Кузьмино, Тяпчиха, Пялка и далее к Сосновке. Вполне понятно, что на следующий же полевой сезон одним из первых пунктов нашего обследования была деревня на Зимнем Берегу Белого моря — Ручьи. На деревенском кладбище удалось разыскать скромные деревянные надгробия Ушаковых. Оказывается, Федор Иванович Ушаков родился в 1862 году, а умер в 1941-м. Второй Ушаков, упомянутый на кресте в Красных Щелках СФ, — это его сын — Степан Федорович. Он родился в 1882 году и, пережив отца всего на три года, умер в 1944 году. В деревне Ручьи и сейчас живут родственники Федора Ушакова. Нам повезло, что его внук Юрий Степанович был дома, а не в отъезде (он как раз собирался с женой лететь в Архангельск) и немного рассказал о своем деде.

Отец Федора Ивановича погиб на промыслах на кошках около острова Моржевца, и его воспитывал дед Роман. Матери у него тогда уже не было. Тяжелое детство не ожесточило Федора Ивановича. А жизнь была нелегкая — работа на Кольском полуострове, на знаменитых промыслах в Кедах (недалеко от острова Моржовец). Юрий Степанович дает нам коробку для шильев, сработанную его дедом, о чем свидетельствуют вырезанные на стенках ящика надписи: «1890 год месяца февраля 24 числа» — на одной стороне — и «Федора Ивановича Ушакова» — на другой.

Дальнейшие поиски памятников, связанных с крестьянскими полярными мореходами, несомненно, выявят целые поморские «династии, на протяжении длительного времени связанные с поморскими промыслами. Нет сомнения, что надо спешить и не откладывать эти поиски в долгий ящик, ибо время не ждет.

Между прочим, это хорошо понимали те, кто бороздил моря. Поэтому, не промедлив, ставили поморы для себя и своих сотоварищей да сродственников приметные знаки, облегчавшие путь на промысел. Недаром один из крестьян — владельцев лоции записал на ее страницах истинно святые слова: «И опосля нас помор на промысел пойдет, как же о себе след для него не оставить».

В 1983-1984 годах экспедиции удалось побывать на знаменитом становище Кеды, осмотреть кресты в устье реки Кедовки, на острове Моржовец. Но пожалуй, больше всего нас взволновали кресты в поморском селе Койда. Это большое село, на его территории стоит несколько крестов. Однако нельзя не сказать о двух крестах, стоявших на окраине села, на берегу губы. К сожалению, даже старшее поколение уже начинает забывать людей, которые упомянуты в этих надписях.

Необходимо энергичнее проводить работу по фиксации памятников поморского мореплавания. Сегодня мы еще можем увидеть в Зимней Золотице на тоне Ручей крест с надписью: «1827 г. 7 сент… роботал Авраам Ф. Голуби…».

На острове Моржовце: «1878 года месяца… дня поставлен сей крест… и 21 человеком».

На западном берегу полуострова Канин зафиксировано 13 крестов, но большая часть их уже погибла, только на двух еще можно разобрать даты — «1 сентября 1912» (в устье реки Кии), «1912» (на мысе Тарханов).

На острове Вайгач: «Крест сей сооружен в славу Божию усердием крестьян Пустозерской волости… 1900 г..»

Сегодня мы еще можем увидеть эти стоящие, лежащие, реже полностью сохранившиеся памятники крестьянской культуры. Да, крестьянской, ибо основная масса промышленников — это потомственные крестьяне или крестьяне, в первом своем поколении записавшиеся в посад. Они — носители традиций.

Академик Д. С. Лихачев очень правильно подметил эту сторону народной культуры: «Культура — это память… Все хорошее не забывалось, а передавалось из поколения в поколение, снова и снова проверялось опытом и становилось традицией. Так во всем, будь то земледельческие знания, народная медицина или художественное ремесло.
«Море — наше поле, — гласит старинная поморская поговорка.

Олег Овсянников.

рубрика: Коренные народы Севера